Когда полицейские прибыли, им пришлось разнимать двух мужчин, вцепившихся друг в друга, точно обезьяны; после нескольких заданных по форме вопросов они арестовали Изидора Бруно, которого разъяренный противник обвинил в убийстве. Сама мысль, что преступившего закон задержал собственными руками национальный герой, была, без сомнения, убедительна для полиции, ибо полицейские в чем-то сродни журналистам. Они обращались к Катлеру с почтительной серьезностью и отметили, что на руке у него небольшая рана. Когда Катлер тащил к себе Бруно через опрокинутый стол и стул, актер ухитрился выхватить у него кинжал и ударил пониже запястья. Рана была, в сущности, пустяковая, но пока озверевшего пленника не вывели из комнаты, он смотрел на струящуюся кровь и с губ его не сходила улыбка.

- Вот уж злодей так злодей, а? - доверительно заметил констебль Катлеру.

Катлер не ответил, но немного погодя резко сказал:

- Надо позаботиться... об умершей. - Голос его прервался, последнее слово он выговорил беззвучно.

- О двух умерших, - отозвался из дальнего угла комнаты священник. - Этот бедняга был уже мертв, когда я к нему подошел.

Отец Браун стоял и смотрел на старика Паркинсона, черным бесформенным комом осевшего в роскошном кресле. Он тоже отдал свою дань умершей, и сделал это достаточно красноречиво.

Первым нарушил молчание Катлер, и в голосе его послышалась грубоватая нежность.

- Завидую ему, - хрипло сказал он. - Помню, он всегда следил за ней взглядом... Он дышал ею - и остался без воздуха. Вот и умер.

- Мы все умерли, - странным голосом сказал Сеймор, глядя на улицу.